7 vii
Свящ. Яков Кротов
Куваев: жизнь есть жизнь, а не инфовойна, наука есть наука, а не
профессия.
О ХРИСТЕ
Не судить - чтобы не быть судимым. А разве есть третий вариант?
Начинает человек подсудимым. Ребёнок всегда - обвиняемый, всегда во
всём виноват, никогда не может оправдаться. Его единственные адвокаты
- его родители, но они же его прокуроры, судьи, надзиратели и палачи.
Потом родители делятся этими полномочиями с учителями, отчего ещё
тошнее, а ведь может ещё и высшее образование случиться, которое есть
высший суд, к тому же как бы добровольный. А в чём "доброта" воли? В
том, чтобы потерпеть, помучаться несколько годков, зато получить право
судить других, от вселенной до, опять же, своего ребёнка. Впрочем, и
без диплома судят. Возраст - сам по себе диплом. Взрослый - значит,
могу и должен судить.
Правда, есть ещё старость. Возвращение детства. Впрочем, бесправия в
жизни так много, что не обязательно состариться, чтобы впасть в
положение вечно обвиняемого. Так ведь ещё есть и такие старики,
которые умудряется оставаться судьями. Своеобразный способ
омоложивания - ввергнуть других в детство, и на взрослых "робят"
покрикивать.
Особенно ужасны точки перехода. Любимая мама вдруг оборачивается бабой-
ягой. Именно - вдруг, внезапно. Учитель учил, учил, учил, давал - и
вдруг он экзаменатор! Это ж как из царевны-лягушки в акулу
превратиться!!
Неужели Богу это так нравится, что Он хочет сделать подобное
развлечение Своей монополией? Вы не судите, Я Сам! Vos ego!!! - как
античный Нептун. А мы у него рыбёшки...
А может, это нам так нравится быть судьями, что мы и сами согласны
побыть подсудимыми, чтобы потом покуражиться над другими, и Богу это
приписываем? Он отдал Сына на суд и крестные муки, чтобы потом иметь
моральное право судить и распинать? И как Ему нас разубедить? Как Богу
лечить садомазо?
Словами, как ещё. Вот Он и говорит - вырвитесь из круга "подсудимый-
судья". Воскресение - не переход со скамьи подсудимого в кресло судьи,
а победа над судом как таковым. Не судом побеждается смерть, а отказом
судить.
Бог - единственный взрослый в полном, кантовском смысле слова.
Единственный, кто ни за чью руку не держится (что нетрудно) и никого
за руку не тащит (а вот это людям невозможно).
Не судить - всё равно, что "не думать о белой обезьяне". Невозможно не
судить, если Бог не даст любви. Без любви само неосуждение
превращается в суд - тяжёлый, угрюмый, апофатический... Любовь одна
вырывает из потока времени в вечность, где нет ни мук осуждённости, ни
ещё горших мук судейства.
Что же тогда слова о вечных мучениях? Так это как раз единственные
слова, которые могут хоть как-то привести в чувство и садистов, и
мазохистов - потому что мучений хотят и те, и другие, но чтобы вечных
- нет, этого те и другие не хотят. Вечность лишает изувера главного
удовольствия - антракта, воспоминания о том, что было и предвкушения
следующего акта. Ведь вечность - не бесконечность, вечность не
повторяет цикл "потребность - удовлетворение - удовольствие", а
ликвидирует его. Так что главное - успеть вырваться из этого цикла до
вечности, чтобы вместе с ним не ликвидироваться.
http://samoleg.livejournal.com/
РАЗНОЕ
Насколько Россия - военная страна, видно из того, что Октябрьская
революция не считается военным переворотом.
Только в армии не считают солдата - военным. "Военный" - это офицер.
Вот декабристы - военные, потому что офицеры. Солдаты, которыми они
руководили, вообще не учитываются, биографии их не изучаются и не
пишутся. Они лишь винтики - точнее, патроны. Корнилов - военный, а
Ленин - нет. Хотя Ленин баллотировался в Учредительное собрание от
Балтийского флота - единственно военные моряки его поддержали, почему
их восстание позднее было таким моральным ударом.
*
Военизированность русской психологии обнаруживается в отчаянном вопле
художника Олега Куваева ("Масяня"):
"Всё, что ты высказываешь, - это инфо-выстрел в инфо-войне и может
иметь вполне реальные последствия. Всем вдруг словно выдали винтовки
которые стреляют сами, только направь. В результате ты просто не
можешь сказать то, что на самом думаешь, ибо выстрел против своих -
это уже серьезно. Нельзя стрелять в своих. Категорически! И
соотетственно ты не имеешь права думать как не положено, лучше вообще
не рассуждай. То есть давай, крестьянин, выбирай наконец, за красных
ты али за белых! А выбрав сиди и молчи и только повторяй официально
утвержденные лозунги. На собственную мысль, на сомнения, колебания,
версии, размышления ты уже не имеешь права по статусу раба. Ты солдат!
Поэтому должен стрелять туда куда родина (в лице ефрейтора) велит.
Короче без длинных прекрас, в результате этот "механизм свободного и
демократического обмена мнениями и информацией" медленно, но верно
превращается в совершенно антидемократический, тоталитарный механизм
поляризации и конфронтации".
Разумеется, нет никаких средств и механизмов, которые были бы
демократичны сами по себе. Гитлер и Сталин превосходно бы использовали
интернет, как они использовали газеты и радио. Кажется, в ламентации
Куваева слились вместе его изначальный опыт жизни в России и в среде
русских эмигрантов в Израиль. Родину на подошвах башмаков унести с
собой нельзя, а дух милитаризма превосходно уносится на подошве души
куда угодно и в этом "куда угодно" отравляет атмосферу. Впрочем, в
любом государстве, особенно сформированном по принципу крови,
предостаточно милитаризма собственного производства.
Слово, конечно, так же не является оружием по своей сути, как палка не
является дубинкой. Слово есть орудие мира, общения, диалога. Жизнь
есть жизнь. Превратить жизнь в войну, общение - в "инфо-войну", "к
штыку приравнять перо", - можно, но это извращение, а не норма.
Извращение это коренится не в самом милитаризме. Милитаризм есть лишь
доведение до абсурдного предела менее явного зла. Об этом превосходно
писал Вальтер Беньямин в своём эссе об идее высшего образования
("Жизнь студентов"). Беньямин ужасался тому, что наука в современных
университетах подменена профессией. "Профессия так мало следует из
науки, что одно может исключать другое". Можно было бы повторить то же
об обряде и вере. Университет по заказу государства создаёт
"корпорацию чиновников и студентов", из которой растёт сообщество
профессионалов - исполнителей воли социума. Университет же в его
ренессанском понимании должен создавать "общность познающих".
"Свидетельством упадка является не соглашение между высшей школой и
государством, это может быть просто честным варварством, а гарантия и
провозглашение свободы такой науки, от которой с безоговорочной
жёсткостью ожидают, что она поведёт своих адептов к социальной
индивидуализации и государственной службе" (с. 10).
Наука есть общность, которая нуждается в личности и помогает стать
личностью. Профессионализм есть общность, которая не приемлет личности
и подавляет её. Наука - общность, профессия - коллективизм. Это,
конечно, особо остро звучало, потому что государство, которое
критиковал Беньямин, было нацистским - но любое царство кесаря
страдает тем же аппетитом к поглощению личности.
"Социальные достижения среднего человека в абсолютном большинстве
случаев служат тому, чтобы вытеснить исконные независимые устремления
духовной личности" (12), - эти слова Беньямина указывают на яд,
который присутствует и в нацизме, и в марксизме, и в
"антибуржуазности", и в "буржуазности". Независимость, обязанность
"радикально сомневаться", - вот суть науки. В момент угрозы Беньямин
на своём языке повторяет говорившееся Эразмом и другими гуманистами,
что "общность творческих людей поднимает всякое обучение до
универсальности". Не социальное - даже в самом благом виде служения
нуждающимся - а истинное составляет смысл науки.
Беньямин и Куваев совпадают замечательным опытом в критике идеи
"героя" (Куваев), "молодого человека" (Беньямин). "Герой" - это
фикция, опасное порождение духа милитаризма, статус, который даёт
человеку право на безнравственность, на бесчеловечность. "Молодой
человек", "студент" - порождение психологии конформиста, который ценит
студенческие годы как единственную возможность побыть на воле после
рабства у родителей и школы и перед рабством у государства и
профессии. Там, где золото жизни сосредотачивается в "молодости", там
не "золотое время юности", а позолоченное.
СВЯТЫЕ
Иоанн (Джон) Кембл (1599, ферма Райдикар в Херфордшире - 22.8.1679).
Сын семьи, все члены которой твердо хранили католическую веру,
несмотря на гонения. Он уехал из Англии, чтобы окончить семинарию и в
1625 г. стал священником, вернулся на родину. Более полувека он нес
свое служение в подполье. Когда в 1678 г. в Англии началась
антикатолическая кампания, его без труда арестовали в замке Пембридж,
где он жил все эти годы у своего брата. Утром в день казни за Кемблом
приехал сам губернатор и помощник шерифа; они милостиво разрешили ему
прочесть утренние молитвы, выкурить трубку и выпить стаканчик вина.
Это был смелый жест, учитывая массовую истерию, когда в каждом
католическом священнике видели врага английского народа. После этого в
течение двух веков в Херфордшире был обычай давать казненному выкурить
последнюю трубку, которую так и называли "трубкой Кембла". Более того,
хотя он был приговорен к повешению до полусмерти с последующим
четвертованием, палачу приказали не вынимать отца Джона из петли, пока
тот не умрет. Палач, однако, попался неумелый, и Кембл умирал в петле
более получаса. Кто-то из протестантов, пришедших поглазеть на казнь,
признал, что "никогда не видел человека, который принял смерть в духе,
столь достойном джентльмена и христианина". Беатиф. Butler, 22.8.
Память 22 августа.
ДРУГИЕ АВТОРЫ
С 7 июня 2010 г.: Житие Кирилла Челмогорского, XVII в.; Свящ.
Дм.Струева сатира на эрзац-благочестие "Девушка пела в церковном
хоре", 2009; Сообщение МВД о необходимости выполнять приказ Лубянки о
ликвидации Свидетелей Иеговы, 2010; А.Чернов о близости взглядов
молокан и кальвинистов, 2009; Мороз об отношении русских крестьян к
земле, 2004; анонимная юмореска "Фабрика старцев", 2007.
.
Всего на 1 января 2010 г.: 2,2 гб., файлов 84 тысячи.
Недавние поступления.
Я буду очень благодарен и за материальную поддержку: можно перевести
деньги на счёт в Paypal.