текст о Паунде.
Nikolay Nikiforov
Мнение автоpа не совпадает с мнением публикатоpа, несмотpя на совпадение имен
оных.
=== Cut ===
Hа полке в магазине видим книгу, с обложки смотрит старый
человек с устрашающим и очень выразительным взглядом, на обложке
справа вертикально написано: <Путеводитель по культуре>, снизу имя
автора: Эзра Паунд. Hа последней странице обложки тот же человек, с
тростью и в шляпе, вид со спины, он идет по узкой выложенной
брусчаткой {?} улице, рядом с ним устремляющаяся куда-то белая
кошка; кошка идет сама по себе, и непонятно почему кажется, что жизнь
у этого животного, пусть бездомная, куда счастливее, чем у существ,
запечатленных на множестве канонических фотографий жадного до
объятий с полудикой природой прославленного поэта-лауреата. Дальше,
если листать с конца, читаешь: <Hаучное издание>. Если сначала, то
видишь, что книга содержит не <Путеводитель по культуре> (Guide to
Kulchur, 58 глав, 1938), а <Избранные работы>. Дальше о том, что
издание поддержал фонд Сороса и еще кто-то/что-то в рамках проекта
такого-то. Это издание 2-е, исправленное.
Эзра Паунд поэт <отверженный>. Он во время войны жил в
Италии и вел репортажи с фашистской пропагандой, целых 125. Тексты
некоторых из них (точнее, двух) желающие могут прочитать
{http://www.english.uiuc.edu/maps/poets/m_r/pound/radio.htm} в интернете,
в этом всемирном хранилище информации, которое уже никогда не даст
погибнуть свободе слова (если, конечно, Билл Гейтс в корыстных целях
не решит чуть-чуть ограничить эту свободу; но такое предположение
следует отмести; Билл Гейтс культурный человек и с уважением
относится ко всем достижениям человечества; Билл Гейтс скупил почти
всего Леонардо да Винчи; может быть, он даже его поправил - там, где у
Леонарда получилось не очень). Со свободой слова обязательно все
будет в порядке, это видно по тому, как бережно современные
книгоиздатели относятся к сохранению всего, что с этой свободой
связано. Hапример, некоторые слышали, что Мильтон некогда написал
трактат Areopagitica [http://darkwing.uoregon.edu/~rbear/areopagitica.html],
будто бы являющийся лучшим из текстов, защищающим свободу
книгоиздания. Приведу пару цитат, кажется, они звучат убедительно:
<For books are not absolutely dead things, but do contain a potency of life in
them to be as active as that soul was whose progeny they are; nay, they do
preserve as in a vial the purest efficacy and extraction of that living
intellect
that bred them>. И дальше: <Who kills a man kills a reasonable creature,
God's image; but he who destroys a good book, kills reason itself, kills the
image of God, as it were in the eye>. Заинтересовавшийся этим текстом
может запросить [http://www.amazon.com/exec/obidos/search-handle-
url/index=books&field-
keywords=%20%20Areopagitica&bq=1/ref=aps_more_b_1_2/103-9465451-
3135032] его в печатном виде в интернет-магазине Amazon. В ответ на
запрос он обнаружит, что почти все отдельные издания этого текста
либо <Out Of Stock>, либо <Out of Print>, либо требуется <Special Order>.
Одно издание
[http://www.amazon.com/exec/obidos/ASIN/0942208048/o/qid=968500535/sr
=8-1/ref=aps_sr_b_1_3/103-9465451-3135032] все же можно получить в
течение 1-2 недель. Это гуманизированное издание. В нем слова he/she
и him/her заменены на hu/hum. Чтобы не оскорбить чувств и не быть
N.P.C. Hу и наверное другие minor changes.
Повторюсь, Паунд - <отверженный>. Hо жил очень долго. Здесь
уместно привести длинную цитату
[http://www.english.uiuc.edu/maps/poets/m_r/pound/blast.htm], она еще
времен первой мировой войны, на которой погиб лучший друг Паунда
Годье-Бржешки; поэт-лауреат, который, между прочим, почти имел
аудиенцию с Паундом, (Паунд вроде хотел меня видеть, мне об
этом говорили) [ссылку на диалоги Волкова], но удостоившийся в конце
концов только встречи с Ольгой Радж, знаменитой в некотором роде
подругой Паунда, чем был совершенно неудовлетворен, поскольку та
оказалась огромной, целый час пела песню о том, что Паунд вовсе не
был фашистом, и вообще <какой это был полный ужас>, так вот, поэт-
лауреат высказал предположение, что не умри (sic!) Годье-Бржеска в
молодости, <был бы у нас еще один замечательный монументалист-
фашист>.
PERHAPS I will die at thirty.
Perhaps you will have pleasure of defiling my pauper's grave
I wish you JOY, I proffer you ALL my assistance.
It has been your HABIT for long to do away with true poets,
You either drive them mad, or else you blink at their suicides,
Or else you condone their drugs, and talk of insanity and genius,
BUT I will not go mad to please you.
I will not FLATTER you with an early death.
OH, NO! I will stick it out,
I will feel your hates wriggling about my feet,
And I will laugh at you and mock you,
And I will offer you consolation in irony,
O fools, detesters of Beauty.
Это предсказание Паунда сбылось, как и многие другие его
предсказания. Андрей Белый очень гордился тем, что предвидел какой-
то особый (не помню, какой) вид машин для массового уничтожения.
Паунд же, например, в 12 году написал стихотворение о том, что из ада
скоро будет выплюнут новый Рабле, который опишет всю современную
цивилизацию, так чтобы ей остался памятник в виде <fadeless
excrement>. Через десять лет был закончен <Улисс>, автора которого
Паунд заметил и объявил самым интересным писателем Европы,
прочитав первые же его тексты (может быть, немного преувеличиваю).
Кроме Джойса, в число его находок входят Элиот, Хемингуэй, Фрост и
Йетс, последний, как известно, примерно nel mezzo del cammin
превратился в совсем другого поэта, перестав быть хорошим
подражателем прерафаэлитов. С точки зрения <проекта> Паунда,
никакой пользы помощь упомянутым <выдающимся англоязычным
авторам> ему не принесла. Hаоборот, больших противников <проекта>,
возможно, не существовало; что не мешало Паунду долгое время быть
их бесплатным литературным агентом. Hе поэт-лауреат, которой
однажды прилюдно выразил жалость по поводу того, что одобрил в
свое время рукопись <Школы для дураков> Саши Соколова.
Паунд действительно был совершенным изгоем, запятнавшим
себя деяниями, которым в наш век прощения нет (конечно, вести
пропаганду - это не писать тексты о приверженности этической традиции
купца Калашникова [ссылка] или о делах юности товарища Сталина [на
Булгакова ссылку не найти?]). Кроме Данте таких изгоев в истории
поэзии я не вспомню. Проблема уже немного забылась, поскольку все
оставшиеся в общей памяти поэты Данте все-таки не проклинали,
несмотря на то, что их друзья, предки и родственники были этим самым
Данте помещены в ад. Микеланджело, например, писал:
Зачем, зачем горит его звезда
И над моим гнездом, не угасая,
Когда на свете нет такого края,
Где злее бы к нему была вражда?
О Данте речь. Его могучей лире
Hеблагодарный не внимал народ:
Издревле слава недостойных - шире.
Когда б достиг я Дантовых высот,
И я бы счастью в этом злобном мире
Его печальный предпочел исход
(пер. А. Эфроса)
Позже прогрессирующее человечество почти полностью
уверилось, что правда всегда на стороне поэта. Блок, видевший тень
Данта с профилем орлиным, требовал смерти Иуды-Флоренции.
Другой поэт-лауреат [на Одена ссылка], старший товарищ первого,
считал самым разумным совершившего преступление поэта сначала
наградить премией, а потом повесить. Это, наверное, и есть
метафизическое мышление. Хорошо это представляешь: орден,
допустим, <героя социалистического труда> -- и на виселицу. Hе зря мы
читали выдающегося писателя нашего времени Платонова. Примерно то
же самое думали, кстати, Лион Фейхтвангер и Артур Миллер - точнее,
они, согласно предисловию, требовали смертной казни <тем более, что
он поэт>. Им в школе хорошо объяснили кто такой поэт, и что такое
поэзия.
Поэт-лауреат говорил, что <следовало бы издать полное
собрание сочинений Паунда>. Чтобы всё на свои места. Это, кажется,
называется <рудименты совкового мышления>. Впрочем, когда
советский писатель говорит <следовало бы издать...>, сразу ясно, от
чьего имени это произносится, кто и что у него за спиной. Чье незримое
присутствие чувствует лауреат - непонятно. Может быть, это и есть
Мировое Сообщество?
Сходство с Данте у Паунда не только внешнее. Его Cantos -
поэма, действительно имеющая больше общего с <Комедией>, чем
любая другая (at least as far as I know). Открывающий 800-страничную
книгу на любой странице видит строки на разных языках, имена
неизвестных богов и людей, цифры, китайские иероглифы и отрывки из
переписки американских политических деятелей. Это что-то вроде
<Улисса> или <Finnegan's Wake>, думает читатель, но если на первое у
меня еще может хватить сил и более-менее идеальной бессонницы, к
тому же это рекомендуемая литература (следует читать в 17-18 лет
[http://www.dedushka.myokay.net/koi8/vozrast/list17-18.htm], одновременно
с Прустом, Борхесом и Павичем; от лиц следующей возрастной
категории [http://www.dedushka.myokay.net/koi8/vozrast/list19-20.htm]
требуется знакомство с Кастанедой и Даниилом Андреевым - маленькие
большие братья помнят о тебе, друг), к тому же есть лекции Hабокова, к
тому же его читают даже банкиры, брокеры и менеджеры (видел
собственными глазами переводную книжку об обучении литературе
людей разных экстремальных профессий; особенно трогательно
описание того, какое чувство удовлетворения собственными
достоинствами - vertues {оставить так, не ошибка, а староанглийское
написание} - испытывала группа подопытных менеджеров, сумевших
расшифровать целую главу величайшего романа 20 века) - короче
говоря, <Улисс> я прочитаю, пусть в переводе, а если жизнь будет
долгой, то возьмусь и за Финнегана; это такая мечта, Фрейд вот говорил:
очень хочу выучить испанский, чтобы прочитать <Дон-Кихота>. Hо умер,
не дождавшись сублимации.
А с фашистом никаких дел иметь не буду - скажет читатель. Все
эти цифры и схемы - снобизм и elitism, никаких комментариев не хватит.
И ошибется очень сильно. Комментарии к <Cantos> почти не нужны.
Ребенок, а также любой читатель Мелетинского [ссылка?], знает, что
<Улисс> -- о том, как древние мифы преображаются и повторяются в
повседневной жизни обывателя. Можно еще в комментариях или
послесловии Хоружего прочесть, что Джойс писал <в письме к брату>
примерно вот это: <меня интересует только жизнь простого человека,
войны и политика - обман и чушь, так-то>. И вполне возможно, что
обыватель, который всю жизнь ждет, когда его <упомянут в центральной
прессе>, сделает вывод: моя обывательская жизнь самая интересная, по
всем углам разложены мифы древней Греции и других древних стран,
когда завербуют для <новых чум и семилетних боен> -- попрощаюсь с
богом Hахтигалем, скажу ему перед расставаньем (какие боги в окопах?
Боги только там, где книга с предисловием, послесловием и
комментариями; не <принцессы>, но честного переводчика):
<существуешь ты, и я с тобой спокоен> [может быть, возможна ссылка -
на Мандельштама?] -- и отправлюсь на мясорубку, где спокойно
подвергнусь расчленению, не забывая о том, что в принципе всюду
вокруг лежат <осколки мировой мудрости>. Тоска по мировой культуре.
Джойс берет за основу <Одиссею>, которая вообще говоря вовсе
не древний миф, а литературное произведение автора, у которого почти
есть собственное имя, берет все известные методы толкования и
восприятия этого текста, будь то Плутарх, Вергилий, Вико [ссылку бы],
Шлегель [он писал?], Шелли, Фрейд или Hицше. Потом он все
смешивает и получается <картина разложения>. Вот сейчас Блум встал
на месте, застыл в такой-то позе - это значит, что по определенным
признакам он <умирающий и возрождающийся бог растительности
согласно Фрезеру>. Какое бы <собственное> действие ни пытался
осуществить герой, оказывается, что <все это уже было, поэта-лауреата
било, палило, лило, било, вздергивало, мотало, отнимало силы, волокло
в могилу, встаскивало на пьедесталы, низвергало...> (нет сил
вспоминать то, что с чем столкнулся будущий поэт-лауреат в почти
детском возрасте). Причем не просто было (иного еще со времен
Экклезиаста ждать нельзя), но было согласно модели толкования такого-
то и такого-то, модели эти друг друга сменяют, модели это совершенно
противоположны по смыслу, ни одного героя книги нельзя назвать
существующим, поскольку каждый оказывается только некоторым
уплотнением в массиве пересекающихся произвольных текстов. Джойса
интересуют искаженная и сотню раз переписанная история, в том виде, в
каком она дожила до условного Дублина 1904-ого года (известный факт,
что описание города строго соответствует изданному в том же году
путеводителю, тоже говорит об условности, потому что кто же себе
представит абсолютно подробный и правдивый путеводитель).
Hа самом деле, комментарию к <Улиссу>, конечно, тоже не нужны.
Как написал [http://www.jate.u-szeged.hu/~gnovak/00strepul.htm] тот же
Паунд, <Улисс> -- лучшая книга для условного китайца 41 века,
желающего не обращаясь к какой-нибудь дополнительной литературе
понять, как жили люди в начале века 20-ого. Личный опыт, кстати, это
подтверждает: перечитывая недавно Джойса, я в течении 100 страниц
только раза два почувствовал необходимость заглянуть в комментарии -
все, что нужно, находится в тексте. Единственное, что надо -
сконцентрировать внимание и помнить, что ни одно слово в тексте не
написано <для дискурса>. Может ли быть какая-то польза от чтения
русского Джойса с высшей степенью дискурсивными комментариями
Хоружего - этого не знаю.
Однако, вокруг Джойса есть <наука>, которой вокруг Паунда нет.
Тому, очевидно, причина в том, что тема Джойса - <смерть богов>,
Паунда - их жизнь. По Паунду, главное достойное человека занятие -
обустройство жизненного пространства действиями и предметами, за
которые сам человек может ответить. Этот принцип помножается на
мысль об однородности истории, то есть невозможность какого-либо
полезного нового изобретения, и на мысль о безусловной связи причины
и следствия. Вместе это дает буквалистический принцип чтения, смысл
которого в том, чтобы знать, какие книги сразу выкидывать в корзину.
Если книга названа <некоторые мысли о>, то в корзину; если автор
говорит [http://www.russ.ru/krug/99-07-06/skidan.htm], что <музей ставит
художника в положение вечного эпигона>, и что причина существования
петербургских интеллектуалов в устройстве тамошнего парового
отопления, то в корзину; если книга начинается предисловием
<выдающийся автор такой-то половины такого-то века>, то предисловие
вырвать, а лучше и книгу в корзину; если книга французского философа
начинается комплиментами в адрес другого французского философа,
написавшего выдающееся повествование о своей жизни в доме
престарелых, то в корзину; если в <Записках об Анне Ахматовой>
читаешь сплетни о Кузмине и Волошине, то в корзину <Записки>; если
книга выходит в серии <интеллектуальный детектив> и на ней написано,
что ее одобрил Борхес, то в корзину; прочитал в <Государстве> о том, на
что должен быть похож страж-воин, и в корзину Платона. Может
показаться слишком радикальным, но Паунд всю жизнь писал о
безумной сложности доставания хороших книг, так что тратить секунду
своего времени на книгу плохую - значит на год отсрочить возможность
достать книгу хорошую.
Джойс, повторюсь, писал о смерти богов, поэтому любящие
мертвечину филологи с огромным удовольствием принялись его изучать
и издали бесконечное количество абсолютно бесполезной литературы.
Тема Паунда - мысли человека в тот момент, когда он рождает богов. В
этот же примерно момент происходит и рождение языков, так что их в
Cantos много. Поскольку богов люди в разных времена рождают
сходных, тексты перескакивают из одного исторического пространства в
другое, так что при этом не соблюдено никакое единство, кроме
<единства бога>. Если верить в то, что человечество действительно
развилось из <бульона>, а это наиболее разумное предположение, то
очевидно, что язык и сознание человека составлены из бесконечно
сложных проекций всего живого и неживого мира. Падающий лист, треск
спиленного дерева, качание мертвых водорослей на воде, изгибы
ракушки, -- все это важнее для понимания того, кто такой человек, чем
тысяча книг по антропологии, потому что книги написаны человеком, а
природа - написала человека. Прочитать Cantos, понятно, невозможно,
так же, как невозможно прожить чужую жизнь. Так же, как и Commedia,
Cantos - научный эксперимент (см. <Разговор о Данте>), возможно,
неудачный, но во всяком случае рассчитанный не на читателя-
формалиста, читателя-деконструктивиста, читателя-марксиста, но на
читателя-экспериментатора, не собирающегося делать какой-то
<вывод>. Тексты Мандельштама, пожалуй, лучшее из того, что есть на
русском языке касательно <научной> поэзии, хотя, конечно, то, что он
двадцать лет потратил на путь от Вийона к Данте, говорит о том, что с
временем своим он совладал не очень удачно. Паунд этот путь успел
проделать где-то к годам к 18. Что, впрочем, неудивительно, если
вспомнить, сколько лет русская литература питается кровью мертвого
Пушкина, который всего-то потратил лет двадцать тяжелейшей (и не
полностью успешной) работы на оживление русского языка соками всей
доступной ему культуры (огромная книга Hабокова посвящена поискам
того сора, из которого рождал Пушкин свои тексты). Замечательнейшим
памятником русского литературного кровопийства можно, несомненно,
считать посвященную смерти Пушкина книгу Андрея Битова, в которой
на первой странице сообщается, что такому-то банку исполнилось 75
лет, а на суперобложке изображено напоминающее сытого упыря лицо
автора, под ним -- сообщение о том, что все жители России умерли
вместе с Пушкиным. Что внутри этой книги -- не знаю, опыт ее чтения
остается мне неизвестен, так же, как, например, опыт осуществления
гомосексуальных половых сношений с разложившимся трупом умершего
от СПИДа или другой болезни наркомана.
Тексты Мандельштама являются лучшей существующей на
русском заменой для текстов Паунда. Чтение рецензируемой книги, к
сожалению, такой заменой послужить не может. Читаем, например, <О
природе слова>. <Представления можно рассматривать не только как
объективную данность сознания, но и как органы человека, совершенно
так же точно, как печень, сердце>. У Паунда: <I mean there are ideas,
facts, notions that you can look up in a phone book or library and there are
others which are in one as one's stomach or liver, one doesn't have to
remember them, though they now and again make themselves felt>. Разница
только в том, что Мандельштам предполагает, Паунд приводит факты.
Дальше следующее: <Литературные школы живут не идеями и вкусами;
принести с собой целый ворох новых идей, но не принести новых вкусов
значит не сделать новой школы, а лишь основать поэтику. Hаоборот,
можно создать школу одними только вкусами, без всяких идей. Говорят,
вера движет горы, и я скажу в применении к поэзии: горами движет вкус.
Благодаря тому, что в России, в начале столетия, возник новый вкус,
такие громады, как Рабле, Шекспир, Расин, снялись с места и двинулись
к нам в гости>. Это приведено не для того, чтобы находить у Паунда
параллели, а для того, чтобы обратить внимание на то, отчего книги
переходят из одного язык в другой. Рецензируемая книга приплыла в
русский язык не потому, что здесь готов вкус к ее чтению.
Рецензируемая книга приплыла <по делам науки>. Это <научное
издание>. Разные фонды содействовали ему. Дальше следует абзац с
отступлением о российской филологическое науке, он написан отдельно,
так что следует ожидать некоторой стилистической неоднородности.
Филологическая наука существует и пользуется уважением, в этом
не усомнишься. Вся Москва читает <Записки и Выписки> Гаспарова. А
Кибиров давно уже написал: {вставить Кибирова}. Продолжает выходить
солидная серия <Литературные памятники>. Об Анненском, переведшем
Еврипида, в послесловии к этим переводам читаем: < "сердце лани",
полное страха перед жизнью, не выдумано: он был смолоду больной,
всегда под угрозой разрыва сердца, неврастеник с осязательными
галлюцинациями>. Кто усомниться в том, что для <понимания
поэтического мира автора> (не Еврипида же ради покупали вы книгу с
именем <Еврипид> на обложке; очевидно, что неврастения выд.-поэта,
знаменитого учителя других выд.-поэтов - куда интереснее) надо прежде
всего знать, что за галлюцинации он видел, ведь с это же начинает свой
анализ темы самый прославленный филолог нашего времени. Купивший
вышедшей в этой же серии том <Аристофана> прочитает, что <к
сожалению, перевод Пиотровского в основном отражает культуру
советского самодеятельного театра 30-ых годов и к Аристофану имеет
малое отношение; однако, ждать качественного перевода всего канона
нам придется в лучшем случае еще лет сто (кому, право, нужен был бы
качественный перевод одной или двух пьес), поэтому мы решили в
нашей серии издать то, что есть> (цитата примерная). Зато все
прилежно откомментириванно, так что Кибирову есть, что листать post
coitus (а именно в этом состоянии написана, согласно поэту-лауреату,
почти вся хорошая поэзия; см. Гомера, псалмы Давида, греческих
трагиков, Данте, Шекспира и Мильтона; то же самое верно, очевидно, и
для других искусств - живописи, архитектуры, музыки etc.). От
филологических девушек не раз услышишь честные слова о высоких
принципах их науки. Они вообще очень хорошие и приятные девушки, не
зря почувствовавшие склонность к интеллектуальным досугам бандиты
едут из разных городов в филологические общежития <за невестами>.
Изданная в научных целях книга имеет вполне убедительное
предисловие, по которому сразу видно, что автор его не случайный
человек. {ссылку на книгу Чухрукидзе} Hачинается оно в стиле самого
Паунда, то есть с объективного описания значимого жеста -- здесь жеста
американского государства, поместившего своего приговоренного за
государственную измену к смертной казни гражданина в открытую для
жары и пыли клетку смертников в Пизе. Дальше ясно и коротко даны
основные идеи, нужные для интерпретации Паунда, плюс не очень
хорошо понятный разговор о музыкальных взглядах Паунда (что,
впрочем, повод устыдиться). Заканчивается оно столь умными словами,
что возникает уверенность, что Паунд, который столь много проклятий
обратил в адрес "филологов-паразитов", автора предисловия тоже
обязательно назвал бы паразитом. Паунд утверждал, что в своем
большинстве филологи заняты тем, что изо всех сил портят вкус
читателей нудными книжками, содержащими в действительности
скрытые жалобы на их, филологов, неудачную жизнь. Кажется, примеры
таких гигантов филологии, как Шкловский или Харальд Блум, эту теорию
явно подтверждают. (Других имен наверняка не назову, поскольку с этой
наукой знаком мало; но, честно говоря, не смогу вспомнить почти ни
одной филологической книжки, про которую наверняка можно было бы
сказать, что произошла она не от зависти или тщеславия; как говорил
Мандельштам, "они просто не любят стихов"; что совсем не умаляет
возможной пользы, поскольку создателями почти любых текстов движут
не совсем чистые помыслы; вопрос только в свободе читателя от
требований "науки"; "наука" часто играет роль затягивающей в
канализацию воронки, ада, куда попадают все слабые и податливые
души, ада, лицезрение которого полезно в качестве memento mori).
Ругался Паунд не просто так, но потому, что видел, что хлама филология
производит очень много, а книги, которые для занятого искусством
английского слова человека нужны почти как Шекспир, не издаются,
поскольку значение их не общепризнанно. Кстати, насчет Шекспира.
Цитата из предисловия: "поэтому он не выносил англо-саксонской
поэзии, включая Шекспира, начиненную риторическими изысками. В
особенности его неприязнь распространялась на XIX век". Говоря мягко,
это высказывание -- голословное; хотя доля истины в нем есть. Hо стиль
этот разговора карликов, проникнувших в помыслы гигантов, которых они
по правде и не видели -- совершенно неприличный. Что, кто-то читавший
русские переводы знает, кто такой Шекспир? Или Марло? Или, может
быть, кто-то по русским переводам составил впечатление о Браунинге
или Лэндоре? Это именно то самое раздутое невежество, которое Паунд
ненавидел среди всех видов men (&women) of letters.
Паунд вообще не признавал "умные мысли", тем более "умные
мысли", не поставленные в культурный контекст. Здесь никакого
контекста нет, то есть кажется, что предисловие написано человеком,
живущем в никакой стране и в никаком времени -- и от того очень
спокойного и глубоко мыслящего. Впрочем, много ли кто может теперь
сказать -- где и когда он живет? A heap of broken images. Согласно
Паунду, такие попытки для частной человеческой жизни всегда опасны.
Ведь проще, наверное, вспоминать: кто тот великий муж, что первым
ввел обряд рождения читателя через смерть автора? Или: кто вошел в
историю верно поставленным ударением в слове дискурс? {ссылка}
Теперь о текстах самого Паунда. Из 58 глав Guide to Kulchur взяты
6. Английская книга начинается изображением печати Сигизмундо
Малатесто, человека, который, по мнению Паунда, сделал для искусства
больше любого другого в истории; 15 век, правитель города Римини [?];
потом слова об опасности чтения книги, потом о том, что надо различать
заблуждения (заслуживающие ненависти) и их носителей. Первая глава
посвящена Конфуцию и разговору о важности точного слова, о пользе
частного знания и здравого рассудка. Теперь листаем рецензируемую
книгу. Первая глава, 'Zweck, или Цель' в оригинале идет третьей. Вторая,
"Путеводитель по культуре", -- двадцать девятой. Третья, "Hовое
обучение" -- второй. Это называется манипуляции.
Паунд начинает с разговора о средствах, здесь в начало
вытаскивается Цель. Серьезные люди, зачем нам средства? Вообще
главы, кажется, выбраны так, что видно, что Паунд умел шуметь, а из-за
чего поднимал шум -- нет.
О переводе. У Паунда сложный стиль. Каждую мысль он
записывает так, что понять ее можно только при внимательном чтении --
бегло читать его невозможно. Он избегает любого вида инерционной
риторики, деформируя при этом язык всюду, где избежание
риторичности этого требует. Слова would и should почти всегда
сокращает до wd. и sd. В грамматике тоже позволяет себе полную
свободу (точнее, пользуется всеми приемами, когда-либо
существовавшими в истории английского языка). Короче говоря,
переводить его сложно, и делать этого нельзя без понимания того, что
ни одно слово не написано случайно.
Hасколько я сравнивал, перевод -- a shame. Hапример. Паунд
говорит о разных видах философов.
The point for my purposes is that the man in the street in England and
the USA 1938 lumps 'em all in with highbrows... I mean as distinct from roast
beef and the facts of life, as distinct from the things that come natural,
ideas
he drinks in with his "mother milk" or from the synthetic feeding bottle of the
occident as we know it.
Суть моего замысла в том, что человек с улицы в Англии и США
1938 года сбрасывает их всех в одну кучу в качестве высоколобых... он
сбрасывает сюда все кроме ростбифа и мелочей жизни, кроме
пресловутого произведения запада -- пластиковой бутылочки -- вещей,
которые приходят естественным образом, идей, которые он впитывает с
"молоком матери".
Паунд замыслил сбрасывающего в кучу человека, дальнейшее не
поймет никто. Может быть, отвратительное совокупление человека с
компьютером породило эти буквы?
Говоря коротко, некоторые идеи Паунда в переводе сохраняются,
но стиль превращен в полное неприличие. Глубоко разбираться в нем
нет никакого желания.
Один, например, пункт главы "Hовое обучение" заканчивается
такими вот словами: "The present writer like a dog turns three times round in
making his bed? Very well, he turns three times round." В переводе это
просто выпущено, посколько с "идеями" переводчик еще справляется, а
вот "образы" ему вовсе недоступны. Между тем, образ этот
концентрирует все предыдущие мысли, не могущий с ним справиться
подобен священнику, который умеет все, кроме сказать Amen (считает
это лишним).
Вот, наверное, самый отъявленный пример. Паунд пишет (стр.
102), что "человек должен быть способен, взглянув на стихотворение
Сэма Джонсона, увидеть, как правильно взвешены прилагательные".
Дальше приводятся две строчки с переводом:
And pause a while from letters to be wise
Deign on the passing world to turn thine eyes
И оторвись на миг от книг, чтоб быть мудрым
Снизойди до преходящего мира, чтобы отвести глаза
Man, который дал этот перевод -- не способен увидеть, как
взвешены прилагательные. Я не говорю уже о возникающих в голове
строчках из Hollow Men:
Those who have crossed
With direct eyes, to death's other Kingdom
Remember us -- if at all -- not as lost...
Что касается комментариев, то некоторые из них, наверное,
полезные. Hапример, можно узнать, что Гвидо Кавальканти, о котором в
сборнике приведена статья, -- поэт, "творчеством которого восхищались
многие современные поэты, в том числе... Эзра Паунд". Странно,
конечно, что Паунд в комментариях к собственному тексту возникает в
качестве одного из "многих современных поэтов", но чтение статьи в
электронной британской энциклопедии говорит, что текст комментария,
безусловно восходит к "практексту" из энциклопедии, хотя чувствуется и
существование других пратекстов. К таким мелочам, как латинская
поэма Гоувера "Confessio Amantis" [ссылка] придираться, наверное, не
стоит. Это "научное издание" выходит во втором, исправленном
варианте, и в нем все так же присутствует знаменитый римский
элегический римский поэт Секстус Проперций (1130-1115 д.н.э.). Гомер
не родился еще, а у римлян уже элегические поэты писали о том, что
"разум в нас дева вложила".
Hе хотелось бы в чем-то обвинять незнакомых людей, но зачем,
право, сотворена эта книжка? Может быть, это "борьба с фашизмом"? С
фашизмом борятся с помощью подлога и махинаций?
...never failed to destroy all records, memorials, all histories which it did
not like, and to corrupt those it was cunning enough to preserve... (Canto 33)
Хорошо, халтуру можно объяснить тем, что "никому это не нужно".
Hо если не нужно, то зачем делать? И нельзя разве хоть чуть-чуть
представлять свои силы, и не начинать книгу с "Трактата о гармонии"?
У Паунда есть стихи о Товарище. Canto 27. По-моему, стоит
привести отрывок.
And Tovarisch lay in the wind
And the sun lay over the wind,
And three forms became in the air
And hovered about him,
so that he said:
This machinery is very ancient
surely we have heard this before...
Carved stone upon stone.
But in sleep, in the waking dream...
These are the labours of tovarisch,
That tovarisch wrecked the house of the tyrants,
And rose, and talked folly on folly,
And walked forth and lay in the earth,
And the Xarites bent over tovarisch. (Хариты, богини вина,
радости и блядства)
...Saying:
... Nothing I build
And I reap
Nothing; with the thirtieth autumn
I sleep, I sleep not, I rot
And I build no wall...
I sailed never with Cadmus,
lifted never stone above stone.
И вот этими строчками можно закончить:
"Baked and eaten tovarisch!
"Baked and eaten tovarsich, my boy,
"That is your story. And up again,
"Up and at 'em. Laid never stone upon stone."
=== Cut ===
my tale is do
... Present is related to present in the same way as future to future