В. Агафонов
Расширяющееся повсюду в мире движение защитников Природы и животных вызывает все большее раздражение у тех, кто привык обогащаться и самоутверждаться за счет Природы и ее детей. Стоящие на службе у сырьевых и ресурсопотребляющих корпораций авторы (иногда — специалисты в той или иной области, имеющей отношение к охране природы, иногда просто любители писать) все чаще предпринимают попытки критики практики и теории зоозащитного движения. Их активность все более нарастает и, в какой-то мере ее можно считать формой признания и свидетельством успеха движения защитников Природы, которое стало представлять угрозу чьим-то «крутым» интересам. Хотя понимание зоозащитных и природоохранных концепций такими авторами не отличается глубиной, число публикаций множится, что делает актуальным анализ их типичных аргументов.
Среди этих аргументов:
1. Защита животных и природы продиктована эмоциями и инстинктом.
2. Многие люди (и целые народы) не могут обойтись без охоты.
3. Многие защитники природы и животных сами едят мясо, следовательно, они лицемеры.
4. Человек, не может обойтись без мяса.
Нравственность как инстинкт
«Защита животных и природы продиктована эмоциями и инстинктом» — этот упрек в той или иной форме довольно распространен у антиэкологистов и критиков природоохранных концепций, которые по-разному, в силу своих умственных способностей, потешаются над сочувствием и состраданием к живым существам. На это можно ответить, что эмоции являются таким же признаком разумного существа, что и рассудок. Обеднение эмоциональной сферы — признак неполноценности личности, ее психического неблагополучия. Именно в эмоциях коренятся побудительные мотивы человеческой деятельности, определяющие ее цели. Разум же призван служить их достижению.
Критика эмоциональности и архетипических основ гуманного отношения к животным сделана одним из центральных моментов в одной любопытной брошюре, изданной в Кирове*. Автор, сотрудник местного ВНИИ охоты и звероводства, как о чем-то курьезном пишет о «бессознательном отождествлении себя с животными», которые, например, вызывали у Карла Г. Юнга сочувствие и мешали ему, в бытность студентом-медиком, посещать занятия с демонстрацией вивисекции, к которой он чувствовал отвращение. Автору не приходит в голову мысль, что то или иное «отождествление себя» с какой-либо группой лежит в основе всей нравственности. Просто у зоозащитников такое отождествление является достаточно широкими и глобальным. У других людей оно замыкается в более узких рамках, порой сжимаясь до своей этноконфессиональной группы, расы или общественного класса. В этом случае мы имеем дело с совсем несимпатичными людьми — шовинистами и расистами. Персона, которая себя ни с кем не отождествляет, вообще не отягощена нравственностью (патологические индивидуалисты типа ницшеанского «сверхчеловека»). Подсознательные и трансперсональные мотивы защиты животных признаются автором, но третируются им как мифологические. Это тем более удивительно, что будучи знакомым с работами Юнга, автор осведомлен о природе мифа: «Применять слово «миф» только как оценочную характеристику (особенно в качестве синонима слова «ложь»), неверно»**. Справедливо усматривая истоки любви к животным в архетипах коллективного бессознательного, автор упускает из виду, что последние служат основой адекватного восприятия и познания мира, вбирая в себя мудрость миллионов лет эволюции. Довольно подробный (насколько позволяет объем маленькой брошюры) пересказ положений психологии Юнга, а также этологии К.Лоренца и Н. Тинбергена позволяет понять, что автор располагает набором знаний, которые могли бы сделать из него убежденного защитника животных. Но он делает другой выбор, вопреки им же приведенным данным.
*Тетера В.А. Возвращение Природы: иллюзия прав животных. Киров, 2002.
**Указ, ист., с. 6.
Охота как неволя
Для многих народов в прошлом охота составляла основу существования. Сейчас ситуация изменилась. Численность человека (Н. sapiens) намного превосходит численность любого другого хищника аналогичного размера и аппетита. Охота не способна удовлетворить потребности человечества в пище, включая рыболовство и морскую охоту: численность промысловых видов стремительно сокращается. Так, китобойный промысел полностью уничтожил многие вилы китообразных и себя вместе с ними. Людей, для которых охота доступна, абсолютное меньшинство. Среди них, во-первых, представители традиционных культур немногих народов, во-вторых — представители имущих классов. Из жизненной необходимости охота превратилась в курьезную страсть, которой подвержена некоторая часть людского населения. Охота не продиктована какой-либо необходимостью, кроме эгоистической жажды развлечений, некоей «охотничьей страстью», недоступной «непосвященному», презираемому охотниками большинству, подобно тому, как ненаркоманам недоступна сладость анаши. Увлеченность и страсть, которая лишает разума, может быть безобидной, а может быть опасной, безнравственной и жестокой. Охота — из числа последних.
И не надо прятаться за спину народностей Севера, живущих охотой. Противники охоты ведут речь не о тех, для кого охота — суровая необходимость и условие выживания. И даже не об охотниках-промысловиках, и не о мясниках — людях, которых выбрать их профессию заставила бесчеловечная система. Их неприятие адресовано богатым бездельникам, которые палят во все живое (с разбором или без разбора) отнюдь не для собственного выживания, а для культивирования у себя «сложной гаммы чувств», которую они называют «любовью к Природе»! Так ведь какой-нибудь маньяк-убийца тоже выражает только ему доступное чувство к своим жертвам (которое также склонен именовать любовью — вспомните фразеологему «заняться любовью» из американских фильмов). Он тоже испытывает непередаваемую, только ему доступную гамму чувств, в которую наверняка входит и «щемящее чувство жалости» к своим жертвам.
Особенно печально, что экзотическими «сафари» увлеклись государственные мужи (и жены!), которые начинают относиться к животным, так же как к согражданам в управляемой ими стране. Для этих последних они и словцо соответствующее придумали — «лох». А ведь государственный деятель, у которого отсутствует предубеждение против кровопролития, просто опасен для своей страны и ее соседей. Он склонен решать дела насилием, а значит, в конечном счете, войной. «Кому нынче захочется зайчатины, того завтра потянет на человечину»*. Вернувшийся с «сафари» политик подобен полицейскому, побывавшему в «горячей точке», и продолжающему отрабатывать полученные там навыки на населении своих родных городов.
Есть или не есть — вопрос не в этом!
Часто встречающийся аргумент — невозможность обойтись без мясной пищи. Один из авторов в электронной дискуссии так и написал «чтобы развиваться, человек должен есть мясо». Несмотря на множество выдающихся людей, не самых глупых и не самых слабых, и целые народы, полностью отказавшиеся от мясной пищи, вегетарианский «образ питания» рисуется как противоестественный. Удивительно другое — об этом пишут те, кто уличает защитников животных в поедании «столь необходимого продукта»: мол, сами животных не убивают, а мясом питаются.
Из письма в рассылку: «Я не признаю мнения фарисеев и демагогов, красиво говорящих о том, что животных убивать нельзя и которые при этом, уходя на работу, съели за завтраком сосиску, котлету, кусок рыбы. Господа, не забывайте: для вас это просто котлета, а для кого-то это любимая Зорька, Милка, Ночка. Кто-то вместо вас взял грех на свою душу, отняв жизнь у животного»**.
*А. Костюков. Элита снова взялась за ружье // Независимая газета, 6 декабря 2002. Цит. по Гуманитарный экологический журнал. — Т. 5, вып. 1–2. — С. 68.
**Из письма в рассылку antihunt@forеst.ru
Здесь хотя бы признается, что отнять жизнь у животного — это все-таки грех, и он лежит именно на тех, кто непосредственно ее отнимает. А значит — и на охотниках тоже. Скажу больше — на них лежит ВИНА за гибель животных. САМ ПО СЕБЕ отказ от мясной пищи не спасает жизни животных. Незначительное (как сейчас) распространение вегетарианства приводит к незначительному падению цен на мясо. Массовый отказ от мяса, массовое вегетарианство без глубоких преобразований морали и социальных отношений приведет просто к массовому забою и исчезновению сельскохозяйственных животных. Те крестьяне, о которых рассказывалось с такой любовью, сами зарезали бы их, взяв грех на душу. Выходит, они берут грех на душу независимо от того, ест горожанин мясо, или не ест. А вместе с грехом — и ВИНУ. Так и хочется обратиться к крестьянам с призывом: «Господа, не забивайте!». Но и горожанин не свободен от греха. Будучи не в силах диетой спасти жизни (общественно значимые вопросы диетами не решаются), но и не пытаясь сделать этого, он тоже оскверняется злом. Грех — это есть всякая осквернённость злом. Вина же лежит только на тех, кто непосредственно причиняет зло. И все же человек, который просто ест мясо — это никакой не фарисей и не демагог, ибо своим вегетарианством не облегчил бы участь животных — значит, не виноват. Он не лицемер, а просто слабая личность, чьи интеллектуальные и нравственные достижения не воплотились в делах и образе жизни. И все же, будучи невиновным в гибели животных, он заслуживают толерантного к себе отношения.
Но вот отказ от охоты или рыбалки, или просто отказ покупать и есть добытого зверя, птицу, рыбу — СПАСАЕТ их жизни. Поэтому, несмотря на то, что охота приносит меньше страданий животным, чем индустриальное животноводство охота есть зло. Если вместе с мясоедением исчезнет и животноводство, сельскохозяйственные животные исчезнут. Если же исчезнет охота, диким животным будет только лучше.
Более подробно о вреде любительской ( спортивной ) охоты можно прочитать в книге ” Брось охоту-стань человеком” http://www.ecoethics.ru/old/b70/