«Чем перевод буквальнее, тем менее он точен»

[Mārcis Gasūns]

В 1907 году преподаватель философии Киевского университета Степан Андреевич Ананьин выпустил перевод платоновского диалога «Софист», снабженный предисловием и комментариями. Впоследствии Ананьин переводов с греческого больше не делал, всю жизнь занимаясь вопросами педагогики и детской психологии. После немецкой оккупации в 1942 году он покончил с собой.

Перевод его потом вошел в советский четырехтомник под редакцией Лосева и его последующие постсоветские итерации, т.е. «Софист» до сих пор известен русской аудитории преимущественно в переводе Ананьина.

Хотя Ананьин не был ни профессиональным филологом-классиком, ни историком философии, все же он окончил историко-филологический факультет Императорского университета Святого Владимира, что и позволило ему взяться за перевод «Софиста». Чего ему это не позволило, так это укрыться от ястребиного взора Сергея Ивановича Соболевского, вскоре после выхода перевода опубликовавшего на него рецензию.

Рецензия эта хороша тем, что, помимо довольно хлесткого обсуждения непосредственно перевода Ананьина, содержит также указание на фундаментальный принцип перевода с древних языков в целом.

В предисловии к своему переводу Ананьин пишет, что «он сделан как только возможно близко к подлиннику, вследствие чего, конечно, потеряв в литературном отношении, он выиграл в точности, соблюдение которой было особенно уместно в данном диалоге, отвлеченном до крайних пределов, не блещущем живостью и яркостью изложения, сухом, лишенном драматизма, с тяжелым языком, как никакое другое произведение Платона».

Комментируя эти слова, Соболевский пишет:

«На наш взгляд, перевод г. Ананьина можно охарактеризовать одним словом: „ученический“. Крупных ошибок в нем, правда, нет (или почти нет), но ему присущи в большой степени все те мелкие недостатки, какие отличают перевод ученика от перевода мастера: многое передано неточно; русский язык часто очень похож на тот жаргон, на который привыкли ученики переводить древних авторов; дурной русский язык перевода вовсе не может иметь оправдания в том, что у самого Платона в этом диалоге сухой и тяжелый язык.

Называя перевод этот неточным, я имею в виду не то, что он не слишком буквален: в этом отношении, напротив, я желал бы, чтобы он был дальше от подлинника: ведь чем буквальнее перевод, тем на самом деле он менее точен, потому что он тем менее передает то впечатление, которое производил в свое время на читателей подлинник. Неточным я называю его потому, что он придает часто словам и выражениям не совсем тот смысл или оттенок, который они имеют в подлиннике. Впрочем, в некоторых местах трудно наверное сказать, с чем мы имеем дело, — с неточностью перевода, или с плохим русским языком. <...>

Перевод г. Ананьина, как мы сказали, и по отношению к русскому языку оставляет желать много лучшего. Мы далеки, конечно, от мысли требовать от перевода с древних языков, чтобы он производил впечатление подлинника: это — идеал, к которому можно только стремиться, но которого едва ли можно достигнуть, даже и обладая талантом самого автора: древние языки настолько отличаются от современного русского по строю, по выбору метафорических выражений и по множеству других особенностей, что для придачи переводу чисто русского колорита пришлось бы скорее излагать подлинник, чем переводить. Мы желаем видеть в переводе лишь правильный, удобочитаемый русский язык. Но и это не часто встречается в наших переводах, в том числе и в разбираемом нами; местами, при чтении его, нам приходилось обращаться к подлиннику, чтобы понять смысл».

При чтении рецензии бросается в глаза, что Соболевский обходит стороной философски нагруженные и тяжелые для понимания места диалога, предпочитая разбираться с другими репликами, устойчивыми выражениями, частицами и союзами, изобилие неточностей в которых показывает, что «наш переводчик едва ли имеет хорошее филологическое образование, которое для перевода Платона необходимо». Можно себе представить, что сказал бы Соболевский о следующем русском переводе «Софиста».