Несколько дней назад по многим СМИ разнеслась новость о том, что
здание школы, где училась Ольга Берггольц,
не было рекомендовано КГИОПом к включению в список объектов
культурного наследия. Помимо того, что это моя предметная область, я ещё и
учился в школе-"преемнике", где в "красном уголке" был организован крошечный
музей Ольги Берггольц с несколькими уникальными вещами, принадлежавшими
поэтессе. В 91 году я не знал, что за экспонаты там хранятся, и мне запомнились
только ржавые гранаты и обломки металла на красном фоне. А через год или два
красный уголок исчез и вместо него появился кабинет информатики. Как мне спустя
много лет рассказала заведующая музея Ольги Берггольц в школе №340, тогдашняя
директриса приказала собрать всю эту рухлядь и выбросить на помойку.
Не
желая вдаваться в обсуждение значимости съезда с моста и политических аффилиации
"Живого города", я хотел бы обратиться к сути вопроса, а именно правомерности
выводов комиссии относительно мемориальной ценности здания. Комиссия написала
буквально следующее (см. полный текст здесь):
"Учёба в этой школе не
могла не оказать влияние на формирование личности О.Ф. Берггольц, но
исключительно в той степени, которая соответствовала бы идеологическим задачам
нового государства... Впоследствии... она прекрасно осознавала и критически
оценивала пропасть между реальной политической ситуацией в стране и мире и
идеологическим наполнением жизни в Советском Союзе, что резко контрастировало с
теми установками, которые прививались учащимся 117-й единой трудовой школы в
середине 1920-х годов."
По форме написано правильно, однако по сути это
либо рассчитанная на несведущих подтасовка, либо полное непонимание главной
внутренней драмы поэтессы. Именно фанатичная вера в недостижимый в земной жизни
коммунистический идеал, заменившая ей религию, стала её "отравленным даром":
источником одновременно и внутренней силы, и постоянных страданий. Если раскол
между мечтой и реальностью в душе поэта подобен песчинке в раковине,
накапливающей перламутр, то полученный ей в отрочестве заряд идеологии был
именно такой песчинкой.
Свою представления о прекрасном будущем всеобщего
единения и справедливости, усвоенные в школе, она пронесёт через всю свою жизнь,
и страдая от их несоответствия реальности, она
будет неизменно обращаться к ним за утешением и
силой:
"На демонстрации против лорда Керзона... мы дали себе волюшку! Мы
выскочили из школы с плакатом, на котором косыми черными буквами был начертан,
конечно же, уже разнесшийся по заставе клич: «Лорду в морду!», и с размаху
очень удачно влились в жаркий, кричащий, грохающий ногами по булыжнику,
ревущий медными трубами, полыхающий знаменами и красными платками поток
рабочих — ткачей, металлистов, прядильщиц."
В свой "день
вершин" октября 1941 года, она многократно вспоминает лозунг "Охраняйте
революцию" по пути домой:
"Возвращаясь от умирающей бабушки осенью сорок первого года, я
подходила как раз к Семянниковскому заводу, миновав нашу старую кирпичную
школу, когда это воспоминание — нет, живое, жгучее желание погибнуть за
Революцию, этот священный отроческий трепет, впервые испытанный на
демонстрации против лорда Керзона, нагнал меня, как волна, и тотчас же слился
с сегодняшним состоянием сопротивлении, бесстрашия и безграничной
свободы."
Ольга Фёдоровна лично испытала на себе весь ужас
сталинского времени, потеряв близких ей людей и нерождённого из-за пыток
ребёнка, но за приведённое выше заключение комиссии даже старшеклассника назвали
бы топорной бестолочью. А прямой подлог её текста,
подмеченный
"Живым Городом", уже за гранью порядочности. Напомню, что в главе "Ступеньки
во льду" перечисляются дорогие ей места, переставшие вызывать в её душе чувства
из-за февральского блокадного оцепенения: отчий дом, отцовский завод и та самая
школа. Из всего текста выдернута только школа, что представляется как
свидетельство безразличия к ней автора. Подлость это или глупость, сказать
сложно, но скорее всего первая, прикрывающаяся последней.
Лимит по знакам
ограничивает мой текст - здесь
вторая часть.